http://counter.rambler.ru/top100.cnt?516248

КЕНТАВР · №26,  август 2001 г.

 

«... Наш ресурс в том, что мы имеем возможность

строить новые синтезы...»

 

(Беседа с Верой Леонидовной Даниловой)

 

 

 


Корр.: Я представляю читателям альманаха «Кентавр» харьковского методолога и психолога В.Л.Данилову. Давай начнем разговор с того, что тебя привело в Москву: с Новой гуманитарной школы В.Г.Богина (интервью с ним опубликовано в 25 выпуске «Кентавра»). Какие у тебя впечатления о школе Богина, и в чем здесь твоя функция?

В.Л.Данилова (В.Д.): Хорошие впечатления. Увлеченный коллектив, культурные, интеллигентные дети. Старшие, которые уже долго учатся, действительно более толковые, чем то, что я привыкла видеть. Когда человек, не понимая чего-то на уроке, может не только пищать, а задать вопрос и указать, что именно он не понял – это уже хорошо, я от студентов этого редко могу добиться.

Суть идеи – в развитии у ребят рефлексии. С этого школа начиналась, и это достаточно хорошо выполняется. Но для того чтобы удовлетворить ценностям, которые есть у Василия Георгиевича, как оказалось, одной рефлексии мало. Фактически сейчас, когда с этим разобрались, идет новый виток развития, где нужно эти ценности эксплицировать. До этого они были скрыты и передавались естественным путем. Теперь же делать это нужно осмысленно. Кстати, вот самое симпатичное впечатление от школы Богина – здесь жизнь осмысленная. Аналитически это описать довольно сложно, но ощущение остается.

Меня пригласили сюда как человека со стороны. Они осознали, что вышли на новый виток развития, потенциал у коллектива большой. Но у образовательной единицы инерция жутчайшая. Функционирование забирает столько сил и душевной энергии, что своими силами трудно бывает с этим справиться и войти в режим развития. Я в этом смыслевнешний якорь, за который можно уцепиться...

По сути же я занимаюсь организацией коммуникации на темы, связанные с разработкой проектов и программ развития. Фактически, это игротехническая работа.

Корр.: Это и есть твое профессиональное самоопределение?

В.Д.: Нет. Это частный, но очень симпатичный для меня заказ. И сложный: то, что есть – оно уже достаточно хорошо. Развиться можно, но как бы не поломать то, что есть.

 Я считаю, что одно из самых осмысленных занятий для методологаэто образование, т.е. участие в создании новых образовательных единиц, в развитии образования. Поэтому я с интересом участвую в образовательных проектах: например, в Тольятти или здесь.

Что же касается профессионального самоопределения, то его в узком смысле слова у меня нет, а есть общее понимание, что жизнь должна быть достаточно сложной. Самое любимое, и самое интересное из того, что я сейчас умею и могу делать – это индивидуальное психологическое консультирование. Кроме того, у себя я разбираюсь с тем, как можно готовить практических психологов: веду тренинги, мастерские... Так что если консультированиеэто моя любимая практическая задача, то подготовка практических психологов так, чтобы они не были провинциалами по отношению к мируэто любимая методологическая задачка.

Корр.: А что это за проблема провинциализма?

В.Д.: С культурой практической психологии мы встретились только во время перестройки, когда западные школы насчитывали уже по несколько десятилетий, а некоторые уже почти до сотни лет развития. Естественно, сначала мы бросились как можно быстрее эту культуру осваивать. Шаг, безусловно, необходимый, но если мы начинаем самоопределяться как гештальт-терапевты, психоаналитики, нелперы, то есть в рамках этих школ, тогда провинциализм неизбежен. Мы отстали навсегда.

Реально же наш ресурс заключается как раз в том, что у нас нет жестких границ между школами. Мы имеем возможность строить новые синтезы, которые на Западе затруднены сугубо социальными причинами: психоаналитик с нелпером, например, разговаривать не станут. Но пока известные мне попытки этот ресурс реализовать (скажем, в работах Московского института психотерапии) не особенно интересны. По сути, они дают людям обычную эклектическую подготовку: готовят в рамках пяти разных школ, зато по каждойукороченная программа.

Понятно, что эта задачка по типу близка к традиционным для СМД-методологии. Мой интерес как раз в этом и состоит. Задача заключается в том, как должен быть представлен мыслительно, с одной стороны, и организационно-деятельностно, с другой, этот синтез школ, чтобы он действительно давал возможность новых изобретений в этой области. Сейчас у меня даже есть полубезумная надежда, что я могу представить, как это делается...

Корр.: Но ведь проблема-то серьезная: это практические школы, поэтому просто так их синтезировать бессмысленно – нужно идти к основаниям.

В.Д.: Вот это и есть самое интересное. С одной стороны, методологу очевидно, что нужно идти к основаниям. Синтез на уровне техники – это полный бред. С другой стороны, понятно, что выделение в теоретико-мыслительной форме этих оснований (это, наверное, возможно – кое-что уже понятно, кое-что уже сделано и в мире, и у нас) само по себе не дает возможность подготовить практика. И возникает вопрос, каким образом эти основания можно выделять и сворачивать на уровне организации понимания практика, на уровне того, что неразрывно связано с его действием и самоопределением.

Кстати, здесь есть еще один интересный момент: методология гуманитарных практик требует с необходимостью нового, пока что не освоенного СМД-методологией (хотя сейчас к этому несколько человек двигаются), аппарата анализа. Аппарата, который позволял бы рассматривать эти практики не только с точки зрения реализованных в них мыследеятельностных структур, но и с точки зрения реализации там ценностных или мифологических структур (это слово подсказала мне Г.А.Давыдова; здесь миф я понимаю как некоторую простую и целостную картину мира, где добро и зло различено).

Корр.: Добро и зло? То, к чему нужно стремиться, и то, от чего нужно уйти?

В.Д.: Если «стремиться» не для того, чтобы получить что-либо другое, а потому, что это само по себе ценно, то ты и выбираешь категорию добра и зла.

Корр.: Но как же можно конфигурировать ценности? Как возможно синтезировать школы, если они относятся к разным ценностям?

В.Д.: Ценности конфигурировать, конечно, нельзя, но можно самоопределяться относительно разных мифов. Можно посмотреть, какие школы по своему мифу однородны. Не исключено, что тогда различие пойдет не по школам, а, скажем, по различным стилям внутри школ. Авторы из разных школ, возможно, окажутся в одном кластере с точки зрения реализованного ими мифа.

Но пока, пропуская эту «мыслительную начинку», я говорю что миф, во-первых, выступает как основание самоопределения и отбора: интуитивно любой практический психолог знает, что школу он будет выбирать не на основании ее мыслительных характеристик, а по тому, что ему по-человечески симпатично (это интуитивное чутье связано с самоопределением относительно мифа). И это хорошо бы эксплицировать. Во-вторых, понятно, что эти базовые мифы определены культурно-исторически. В протестантстве они иные, чем в православии, а то, что сейчас на нашей российско-украинской почве в этом смысле произрастает,это вообще что-то непонятное. Но можно предположить, что терапия будет успешной тогда, когда терапевт и пациент (или когда психолог-практик и та система, которую он практически преобразует), существуют в рамках одного мифа.

Но тогда выделение этих базовых мифов становится вопросом экологии: что мы можем перенести, а что нет, что можно применить, не ломая базисных оснований жизнедеятельности тех людей и коллективов, с которыми мы работаем, а что можно использовать только ценой этой ломки (и придется взвешивать вред и пользу).

Корр.: Не находишь ли ты, что психологические школы сами с течением времени становятся основанием для возникновения мифов разных типов, разных ценностей и тому подобного? Как пишет В.М.Розин, есть люди по Фрейду, есть люди по Адор­но. В этом смысле мифы на почве протестантизма – это уже давно отработанный вариант...

В.Д.: Я думаю, нет. Есть более общие основания, и, например, Фрейд – это лишь одна из форм вопло­щения определенного типа мифов. Кстати, его базисная идея, что осознание ведет к свободе – это идея общепросвещенческая, общерационалистическая.

Даже американцы уже поняли, что есть модернистские, и есть постмодернистские течения в психологии. Различаются они в первую очередь базовыми представлениями о человеке и о его месте в мире. Но ведь миф этим и задается! Миф – это некоторая единица отношения человека с миром (вторая характеристика мифачто в нем определена ось «добро-зло»). И я бы сказала, что наоборот, школа становится популярной в той мере, в какой она соответствует господствующему или наиболее актуальному, наиболее бурно развивающемуся на настоящий момент мифу. Но сама она породить миф не в состоянии: психологи слишком слабы для этого.

Корр.: А в чем твое самоопределение с точки зрения подготовки? Какую «миссию» ты за собой видишь?

В.Д.: Сейчас я реализую минимум и ищу возможность реализовать максимум. Минимум – это просто подготовить толковых людей, которые понимают, что они делают, чтобы, решая свои практические задачи, они не приносили бы вреда и хотя бы иногда приносили пользу. Максимум – это то, что я сказала: найти возможность вырваться из провинциальной ситуации на фронтир развития практической психологии.

Корр.: Но это – профессиональный фронтир, а есть ли у тебя какая-нибудь задача, связанная с социумом? Что с помощью практической психологии можно сделать?

В.Д.: На мой взгляд, психология появляется вместе с культурой индивидуальности, вместе с вектором индивидуализации, который вырывает человека из социальных и прочих жестких институциональных структур. Она существует на этой растяжке и необходимости постоянной связи и координации между усилением институтов, с одной стороны, и развитием форм индивидуальности – с другой.

При этом, понятно, что развитие социальных институтов и индивидуализация – это два аспекта развития общества. Институты диверсифицируются и усложняются (цех – еще простая структура, а профессия – структура более сложная) в частности потому, что есть культура индивидуальности и самоопределения – институт должен быть таким, чтобы это учесть и интегрировать. Но и сама культура индивидуальности тоже развивается в этой борьбе.

Психология – один из механизмов зашнуровки этих двух аспектов. Она может либо служить социальным институтам с тем, чтобы побороть, интегрировать индивидуальность в структуру, вплоть до полного лишения человека его индивидуальности и создания из него механизма, либо служить развитию индивидуальности при всем усилении социальных структур.

Я выбираю второе. Хотя прекрасно понимаю, что деньги сейчас платят за первое. Кстати, именно поэтому в нашей стране индивидуальным консультированием сейчас не заработаешь. Сейчас платят деньги за рекламу, за политическую рекламу, за имиджмейкерство – самый надежный заработок для любого гуманитарного практика. В какой-то степени платят еще организации за преодоление конфликтов. А индивидуальные заказы – хотя их много, но платежеспособность у людей низкая.

Но мне индивидуальное консультирование наиболее симпатично. И задачи там достаточно сложны, чтобы это было интересно. Написать хорошую рекламу проще, чем провести индивидуальное консультирование в сложной ситуации (например, психотерапию с заходом на экзистенциальные проблемы).

Другой мой фокус самоопределения – это то, как я в этой ситуации буду самоопределяться в качестве методолога практической психологии. С этой точки зрения методология самоценна, а гуманитарные практики – это просто хороший вызов для развития методологии. Но если я дорвусь когда-нибудь до подготовки практических психологов, то готовить я буду в первую очередь тех, кто умеет заниматься индивидуальным консультированием...

Корр.: А что значит «дорвусь»? Сейчас у тебя нет группы?

В.Д.: Есть, есть. Мы встречаемся уже четвертый год... Но учить их тому, что потребует затрат времени и сил, я не могу: люди все работающие, времени не хватает. С ними я встречаюсь на мастерских. Они ко мне приходят, выкладываются, вкалывают, но ожидать, что они будут продолжать над чем-то очень сложным думать после этого, я не могу. В этом смысле я реализую программу-минимум. Кроме того я сейчас для практикующих психологов провожу тренинг по программе НЛП-практик.

Корр.: А почему именно НЛП-практики? Разве это не инструмент впаривания таймшеров или посуды «Цептер»? Прости мне мое невежество...

В.Д.: Да, ты здесь не прав. НЛП – это хороший инструмент для любой работы в области практической психологии, в том числедля индивидуального консультирования, но он дает тактику консультирования, а стратегию надо брать из другого места. Но вот тут-то и начинаются «методологические навороты». Я даю НЛП-практику в такой форме, что даже мои не очень подготовленные ребята смогут использовать ее в режиме консультирования достаточно разумно. Но за этим стоит моя сборка – я не могу просто повторить тот курс, который я прошла сама.

В моих планах есть и более навороченные вещи. Одна – тот же семинар для психологов-практиков, но по более проблемной теме: использование метафор. Там мы выходим на проблемы, связанные с базовой картиной мира. Другая – методологический семинар в Харькове на тему: «Методология гуманитарных практик».

 Корр.: Считается, что для того, чтобы преуспеть в рекламе, нужно быть специалистом по рекламе, а не по психологии. Скажи, пожалуйста, а что может сделать там психолог?

В.Д.: Вот пример из личного опыта: Владимир Воловик, создавший самое бурно развивающееся рекламное агентство в Харькове. Он человек, который может сделать рекламную кампанию «под ключ», и в этом ему помогает и его игродельческая квалификация, и психологическая. Он НЛП-мастер, специалист в области эриксонианского гипноза – как раз то, что нужно в рекламе. Рекламы он делает классные...

Я не буду вешать тебе на уши лапшу по поводу эффективности, которую никто и никогда не мерил. Но если, скажем, я, вполглаза отслеживая, что там идет по телевизору, обращаю внимание на какую-то рекламу и оторвавшись от всех дел, которых дома как всегда море, сажусь и эту рекламу от начала до конца смотрю и запоминаю, – я считаю, что реклама очень хороша.

Если же отвечать на твой вопрос в общем виде, то психолог может просчитать, что именно будет запомнено и что именно вызовет хорошее отношение к этой рекламе. Также он может убрать то, что будет влиять на подсознание как сигнал держаться от этой продукции подальше.

Но сама я рекламу своей профессией не считаю. Я делаю в Тольятти в МАББ для PR-щиков курс практической психологии, при этом я что-то из российской рекламы выделяла.

Корр.: Как ты полагаешь, игротехнические техники, которые твоим студентам ставит Зинченко, им мешают или помогают?

В.Д.: Конечно, помогают. Людей без рефлексии, без дифференцированного внутреннего мира и психологии не научишь. Вообще, психологические техники я считаю частными по отношению к игродельческим. С игродельческой техникой мы вышли на огромный пласт гуманитарных практик, и в своих играх мы их ими­тировали. То, что мы при этом получили, можно со­относить по кусочкам с отдельными видами традиционных гуманитарных технологий. То есть как игроде­лы мы были, в частности, еще и практическими психологами, хотя и не всегда это понимали. И я са­ма в первую очередь методолог, а уж потом психолог.

 

Корр.: Расскажи, пожалуйста, с чего началось твое взаимодействие с Георгием Петровичем, с методологией?

В.Д.: Я училась на Психологическом факультете МГУ, это год примерно 1970, и была ученицей Петра Яковлевича Гальперина – очень интересный психолог. Он заявил, что именно он понял, что является предметом психологии, а все остальные занимаются, соответственно, ерундой. Социальная реакция на это понятна – он противопоставил себя всему факультету. Но меня такие фигуры всегда притягивали, и на втором курсе я в полном восторге пошла к нему в ученицы, тем более, что человек он действительно был совершенно замечательный.

И вот курсе на третьем мы всей толпой верных учеников приходим на обсуждение доклада Петра Яковлевича по его представлению о предмете психологии. Приходим с вполне определенной социальной целью: поддержать своего учителя и противостоять грудью всем тем, кто на него нападает. Отношение ко всем его критикам жутко ироническое: мы изначально уверены, что они все безнадежно устарели и ничего, кроме глупостей, сказать не могут (я до сих пор уверена, что относительно большинства оппонентов мы были правы). Когда аргументы у человека сводятся к тому, что «Гальперин определил предмет психологии так-то, но тогда спрашивается, какое место в этом может занять моя лаборатория – это же психологическая лаборатория; значит, его определение предмета психологии неверно» – это звучит забавно.

И вот среди оппонентов оказывается какой-то странный человек, чью фамилию я с ходу не могла не то что произнести, но даже расслышать, который вместо всех этих глупостей говорит что-то невероятно осмысленное по поводу устройства предмета науки и того, что П.Я.Гальперин лишь один из блоков этого предмета описал. Просто мистика! Появление Георгия Петровича Щедровицкого при всей страшной предвзятости с нашей стороны произвело на меня та­кое же впечатление, как на новорожденного гусенка – первый в его жизни движущийся предмет. Он про­сто после этого идет вслед и так, следом, потом и хо­дит, пока не вырастет. Импринтинг называется.

И вот я, вызывая неудовольствие всех товарищей по школе Петра Яковлевича, раз пять с восторгом пересказала доклад ГП с его критикой подхода Гальперина всем тем, кто готов был слушать: вот, ребята, как здорово, вот действительно то, что надо.

Дальше я стала пытаться разобраться во всем этом. Узнала, что ходить к Георгию Петровичу на занятия нельзя – не ведет он занятий, связаться с ним в каких-либо официальных структурах тоже нельзя – нет у него таких структур. Оставалась библиотека. По каталогу я выбрала все тексты, прочитала – впечатлилась еще больше. Это были «Системный подход», «Проблемы исследования структуры науки» – сборник 1967 года, «Атрибутивные знания». После этого свою курсовую работу я начала делать на языке атрибутивных знаний (мне там нужно было у ребят сформировать умение решать математические задачи определенного типа). Оказалось, что логика атрибутивных знаний действительно позволяет построить осмысленную схему для этого, поскольку без «этажей замещения» сделать ничего не удается.

При всем этом в социальном плане я оставалась романтиком-идеалистом. Поэтому, будучи на четвертом курсе в комсомольском бюро, я затеяла голосование по поводу того, какие факультативы нам нужны. Хотелось чего-то содержательного. Первоначальный список людей и названий курсов, которые нас в принципе могут заинтересовать, составляла я сама. На первом месте пишу Г.П.Щедровицкого и Н.Г.Алексеева, (я его по статьям вычислила). На основании тех же статей пишу примерное название факультативов и ставлю жирные плюсы. Друзьям рассказала, как это замечательно, и они тоже ставят жирные плюсы. Дальше пошел листочек по рядам, чтобы люди крестики ставили, а в нем пока единственное, что помечено плюсом, – это Щедровицкий и Алексеев. Понятно, что в результате они у нас набирают больше всего голосов, и я иду с этим в деканат.

По некоторым позициям наши пожелания удовлетворили, а по поводу Щедровицкого и Алексеева они просто не понимали, что с нами и со мной лично делать. Это же 1971 год: у Георгия Петровича куча неприятностей, он – персона нон грата еще почти везде. Если бы факультет у нас был не такой приличный, могла бы я и вылететь оттуда, но со мной просто мягко поговорили о моей политической близорукости.

На курсе я, соответственно, приобретаю репутацию героя, причем совершенно не оправданную. И тут оказалось, что у нас несколько ребят к нему на семинар ходили, но дело-то это было рисковое и они ничего не афишировали. В результате они пригласили меня на открытый семинар, а на первом году аспирантуры Андрей Пузырей ввел меня на закрытый семинар.

Не могу сказать, что я уже тогда самоопределилась как методолог. Просто еще на пятом курсе, попав на открытый семинар, я поняла, что этим я хочу заниматься больше, чем чем-либо другим, и ради этого готова чем угодно жертвовать. На семинарах я работала с полной отдачей, а это не так уж мало.

Корр.: Какая там тогда была тема?

В.Д.: Сначала я вошла на психологический семинар, тема – «Развитие психологии, методология психологии». Его основу составляли студенты-вы­пуск­ники нашего факультета, одним из наиболее активных там был Олег Анисимов, ходил Павел Малиновский. Постоянный состав был человек пятнадцать, а вот в методологии остались немногие. Моей постоянной темой там была коммуникация, рефлексия, связи между ними, а конкретно темы докладов – это сейчас уже не интересно.

Был семинар по истории методологии – большой постоянный семинар, в основе программы которого, по-моему, шло написание истории методологии. Я начала ходить на него примерно через полгода. В нем участвовали еще Наталья Кузнецова, А.Раппопорт, В.Розин (когда я там была, Розин как раз уходил из этого семинара).

Потом я уехала в Орел. Была жуткая трагедия: я все потеряла! В то время игр еще не было, так что не было и возможностей регулярно встречаться. В Орле я пыталась из своих студентов пединститута создать методологический семинар, но, оказалось, что есть ог­раничения по материалу: глупенькие они, неграмотные, без уровня притязаний... Чему-то я их, конечно, научила. Но у меня самой от этого семинара осталось самое неприятное ощущение, потому что я впервые столкнулась с тем, как легко можно воспитать догматиков и начетчиков, которые смогут методологические морковки бегло и гордо рисовать, но это не будет иметь к методологии ни малейшего отношения. Меня это напугало настолько, что я бросила этот семинар, и какое-то время вообще боялась что-либо начинать. В общем-то, и сейчас еще немного боюсь...

Корр.: Что у тебя изменилось после того, как ОД-игры начались?

В.Д.: К сожалению, с первой игрой я разошлась: меня просто не нашли физически. Попала я только на третью игру, и эта форма мне очень понравилась.

Корр.: А почему понравилась? Ведь очень многие из методологов предыдущего поколения ее и на дух не переносили...

В.Д.: Я думаю, что у меня была личная готовность это воспринять. Еще в Москве несколько человек (Олег Анисимов, я и некоторые другие) постоянно дергали Георгия Петровича по поводу того, что методология плохо воспроизводится. Что было бы нелишне нам наши замечательные умения, способности и опыт организации коммуникации направить на то, чтобы разобраться, каким образом можно воспроизводить методологическую культуру более эффективно, чем на семинарах. А семинарами и тем, что люди через семинары в методологию не входят, были в то время многие недовольны.

В общем, для этой нашей компании стало уже общим местом, что прежде чем передавать конкретные методологические схемы, необходимо каким-то образом организовывать коммуникацию в соответствии с методологическим пространством (собственно доклады Георгия Петровича, где появилась схема ме­то­дологического пространства, были позже, в 1979 г., но сами эти идеи у него уже были наработаны, и по семинару они циркулировали). Кроме того, мы на нашем психологическом семинаре увлекались еще и Бахтиным, его идеей диалога: подкладка, конечно, менее мощная, чем методология, но мозги проясняет. Идея включения в коммуникацию разнородных позиций уже тогда была понятной.

И Павел Малиновский сделал, по-моему, первый замечательный ход к оргдеятельностным играм. Он, делая свой доклад, нарисовал на доске позиционную схему и сказал: «Вот те позиции, которые нужны для обсуждения моей темы. Кто будет задавать мне вопросы, будьте добры, покажите пальцем, из какой позиции вы его задаете, а если не можете этого сделать, то молчите со своим вопросом в тряпочку». Конечно, таким примитивным образом невозможно было удержать эту банду, которая привыкла задавать вопросы после каждого предложения. Он раза два бился с этим, и в конце концов пришлось-таки ему пропускать позиционно-неопределенные вопросы. Но прецедент был замечательный.

Поэтому, когда я попала на игру, то увидела там реализацию идей как раз этого типа. Кроме этого, я пришла в восторг от того, как быстро на играх складывается осмысленная коммуникация, каким образом возникают новые смыслы. Конечно, мыслительно они на играх не оформляются, но если уметь ловить идеи на уровне понимания и рефлексии, то этого на играх – навалом. Самое странное, что эти идеи продуцируют люди, которые в методологии без году неделя. Они приехали, в игру включились, а дальше возникает осмысленная коммуникация, в которой эти идеи можно снимать в огромном количестве. Плюс ко всему мы сами работаем с сумасшедшей интенсивностью... В общем, все это настолько потрясающе, что я в игры влюбилась с первого предъявления.

Словом, отвечая на твой вопрос: возможно, я отличаюсь от тех, которым игры не понравились и которые и до сих пор считают игры разрушением культуры, просто большей авантюрностью и любовью к недооформленным идеям. Я и сама могу что-то оформить мыслительно, но вот попасть в тот котел, где идея рождается – это здорово!

Потом так получилось, что Павел Малиновский на одиннадцатой игре от игр отошел. Одиннадцатая – игра с Белоярской АЭС – была очень тяжелая и для меня. Я даже физически болела после нее, и долго раз­биралась в своем отношении к играм, к методологии, к команде, но все-таки любовь к играм пересилила, и я осталась.

 Я на играх впервые по-настоящему столкнулась с необходимостью поступков, нравственных выборов и, вообще, жизни в этом мире, где действие должно быть ответственно и по максимуму осмысленно. Я думаю, что многие через это тоже проходили: попав в такое на играх, начинаешь игры считать настоящей жизнью, а то, что происходит «в реальности» – блеклым подобием, которое до жизни далеко не дотягивает. Это именно то, что заставляло за игры держаться – ругаться, конфликтовать, вопить, что мы делаем что-то не то – и все-таки оставаться, потому что это была настоящая жизнь.

 Кстати, насколько я помню, я – единственный человек, который пережил две или даже три смены «методологической формации». Обычно команда отлетает при крутой перемене схем, а я удержалась, пережила ее. Наверное, потому что я всегда была маргиналом.

Корр.: Методологическим маргиналом?

В.Д.: Социальным. Я не в стае, и меня всегда так осознавали, что я немного в стороне: вроде бы и своя, и не совсем. В этом смысле я не очень зависела от компании. А при переходе к играм компания качественно сменилась. Старикам, а особенно мужчинам, было трудно, потому что зубастая молодежь – им зубы-то показать надо! – с ними целенаправленно боролась. Со мной боролись меньше. Во-первых, с женщиной не так интересно бороться, а во-вторых, я все равно не в стае...

Корр.: А сама ты проводила игры?

В.Д.: Проводила, но у меня не очень много игр – пять штук и из них только две большие. Первая большая игра была в 1990 году по программе развития образования в одном из районов города Харькова, но фактически она стала городской, поскольку собрался народ со всего города. Какие-то оргпроекты реализовались в рамках этого района, а различные смысловые структуры растащились по всему городу. Это была хорошая игра. В ней участвовало много ребят из методологического движения, в частности Света Табачникова, Володя Мацкевич.

Одну игру я практически провалила. Она была какой-то скучной и бессодержательной, хотя практические последствия имеет до сих пор – мы создали Харьковскую ассоциацию практических психологов.

А в 1991 году я вышла из команды игроделов Георгия Петровича. Тогда появились игры на идеологизацию. Эту перемену я уже не вынесла.

Вышла-то вышла, но дальше мы поняли, что не чувствуем себя способными образовать самостоятельную игродельческую команду. Какой она должна быть, чтобы не выродиться в конвой: шаг влево, шаг вправо – стреляю? Да, одну хорошую игру провели, несколько мелких я провела в одиночку, с психологами тоже собирала команду... Но все-таки было ощущение, что нашей собственной мощности не хватает. Так получилось, что мы ушли от ГП и все – пошли искать другие сферы деятельности. Так я и занялась практической психологией.

Вообще я довольна тем, что у меня есть осмысленное занятие, которым я могу заниматься, во-первых, индивидуально, а во-вторых, независимо от любого социального, политического или экономического безумия вокруг. Я, как кот Бегемот, сижу в углу, чиню примус и радуюсь, что у меня есть возможность всегда уйти в эту позицию. Вот за это спасибо психологии. Но с профессиональным самоопределением у меня плохо – я подозреваю, что чисто профессиональным оно у меня уже никогда не сможет стать.

 

С В.Л.Даниловой беседовал Г.Г.Копылов (декабрь 2000 г.)


 

 





Rambler's Top100 Рейтинг@Mail.ru Яндекс цитирования